Неточные совпадения
Сидя в кабинете Каренина и слушая его проект о причинах дурного состояния русских финансов, Степан Аркадьич выжидал только минуты, когда тот кончит, чтобы заговорить о
своем деле и об Анне.
Брат его
сидел далеко за полночь
в своем кабинете, на широком гамбсовом кресле, [Гамбсово кресло — кресло работы модного петербургского мебельного мастера Гамбса.] перед камином,
в котором слабо тлел каменный уголь.
— Вот как мы с тобой, — говорил
в тот же день, после обеда Николай Петрович
своему брату,
сидя у него
в кабинете: —
в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня
в кабинете сидит человек, не хотевший объявить
своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело.
Войдя
в кабинет, Нехлюдов очутился перед среднего роста коренастым, коротко остриженным человеком
в сюртуке, который
сидел в кресле у большого письменного стола и весело смотрел перед собой. Особенно заметное
своим красным румянцем среди белых усов и бороды добродушное лицо сложилось
в ласковую улыбку при виде Нехлюдова.
В столовой за столом
сидело всё семейство, зa исключением матери, княгини Софьи Васильевны, никогда не выходившей из
своего кабинета.
Обращаясь от двора к дому, Райский
в сотый раз усмотрел там,
в маленькой горенке, рядом с бабушкиным
кабинетом, неизменную картину: молчаливая, вечно шепчущая про себя Василиса, со впалыми глазами,
сидела у окна, век
свой на одном месте, на одном стуле, с высокой спинкой и кожаным, глубоко продавленным сиденьем, глядя на дрова да на копавшихся
в куче сора кур.
Принимает Елисеев скромно одетого человека
в своем роскошном
кабинете,
сидя в кресле у письменного стола, и даже не предлагает ему сесть.
И
сидит в роскошном
кабинете вновь отделанного амбара и наслаждается его степенство да недавнее прошлое
свое вспоминает. А
в это время о миллионных делах разговаривает с каким-нибудь иностранным комиссионером.
Вера Павловна нежится;
в своей комнате бывает она теперь только, когда мужа нет дома или когда он работает, — да нет, и когда работает, она часто
сидит у него
в кабинете; когда заметит, что мешает, что работа требует полного внимания, тогда зачем же мешать?
Она бросалась
в постель, закрывала лицо руками и через четверть часа вскакивала, ходила по комнате, падала
в кресла, и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами, и опять бросалась
в постель, и опять ходила, и несколько раз подходила к письменному столу, и стояла у него, и отбегала и, наконец, села, написала несколько слов, запечатала и через полчаса схватила письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять написала письмо, опять изорвала, сожгла, и опять металась, опять написала, и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним
в комнату мужа, бросила его да стол, и бросилась
в свою комнату, упала
в кресла,
сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть, час, и вот звонок — это он, она побежала
в кабинет схватить письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
Наконец меня позвали к отцу,
в его
кабинет. Я вошел и робко остановился у притолоки.
В окно заглядывало грустное осеннее солнце. Отец некоторое время
сидел в своем кресле перед портретом матери и не поворачивался ко мне. Я слышал тревожный стук собственного сердца.
…Тихо проходил я иногда мимо его
кабинета, когда он,
сидя в глубоких креслах, жестких и неловких, окруженный
своими собачонками, один-одинехонек играл с моим трехлетним сыном. Казалось, сжавшиеся руки и окоченевшие нервы старика распускались при виде ребенка, и он отдыхал от беспрерывной тревоги, борьбы и досады,
в которой поддерживал себя, дотрагиваясь умирающей рукой до колыбели.
На сей раз он привел меня
в большой
кабинет; там, за огромным столом, на больших покойных креслах
сидел толстый, высокий румяный господин — из тех, которым всегда бывает жарко, с белыми, откормленными, но рыхлыми мясами, с толстыми, но тщательно выхоленными руками, с шейным платком, сведенным на минимум, с бесцветными глазами, с жовиальным [Здесь: благодушным (от фр. jovial).] выражением, которое обыкновенно принадлежит людям, совершенно потонувшим
в любви к
своему благосостоянию и которые могут подняться холодно и без больших усилий до чрезвычайных злодейств.
Никто, кажется, не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч
в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать
в несколько приемов на двух диалектах всю прислугу; не пошел бы затем
в кабинет к Ляховскому, чтобы получить
свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства, не стал бы
сидеть ночи за
своей конторкой во главе двадцати служащих, которые, не разгибая спины, работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч не обладал счастливой способностью являться по первому зову, быть разом
в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что попало к нему под руку.
Через день Привалов опять был у Бахаревых и долго
сидел в кабинете Василья Назарыча. Этот визит кончился ничем. Старик все время проговорил о делах по опеке над заводами и ни слова не сказал о
своем положении. Привалов уехал, не заглянув на половину Марьи Степановны, что немного обидело гордую старуху.
— От кого мне слышать-то… Заперся, значит, дело какое-нибудь есть… Василий Назарыч по неделям
сидит безвыходно
в своем кабинете. Что же тут особенного?
Когда Привалов вошел
в кабинет Бахарева, старик
сидел в старинном глубоком кресле у
своего письменного стола и хотел подняться навстречу гостю, но сейчас же бессильно опустился
в свое кресло и проговорил взволнованным голосом...
Вечером этого многознаменательного дня
в кабинете Василья Назарыча происходила такая сцена. Сам старик полулежал на свеем диване и был бледнее обыкновенного. На низенькой деревянной скамеечке, на которую Бахарев обыкновенно ставил
свою больную ногу, теперь
сидела Надежда Васильевна с разгоревшимся лицом и с блестящими глазами.
На другой день после
своего разговора с Бахаревым Привалов решился откровенно обо всем переговорить с Ляховским. Раз, он был опекуном, а второе, он был отец Зоси; кому же было ближе знать даже самое скверное настоящее. Когда Привалов вошел
в кабинет Ляховского, он
сидел за работой на
своем обычном месте и даже не поднял головы.
Гаврила Ардалионович еще
сидел в кабинете и был погружен
в свои бумаги. Должно быть, он действительно не даром брал жалованье из акционерного общества. Он страшно смутился, когда князь спросил портрет и рассказал, каким образом про портрет там узнали.
Только раз Галактион видел Стабровского вышибленным из
своей рабочей колеи. Он
сидел у себя
в кабинете за письменным столом и, закрыв лицо руками, глухо рыдал.
В течение целого дня они почти никогда не видались; отец
сидел безвыходно
в своем кабинете и перечитывал старые газеты; мать
в своей спальне писала деловые письма, считала деньги, совещалась с должностными людьми и т. д.
Их провели
в кабинет с малиновыми обоями, а на обоях повторялся,
в стиле «ампир», золотой рисунок
в виде мелких лавровых венков. И сразу Ровинская узнала
своей зоркой артистической памятью, что совершенно такие же обои были и
в том
кабинете, где они все четверо только что
сидели.
Когда потом я перешел
в кабинет, где
сидели литераторы, случился такой инцидент: Лавров, войдя
в кабинет и не заметив меня, сидевшего
в углу, громко спросил Полонского
своим картавым голосом...
«…Ее отец
сидел за столом
в углублении
кабинета и приводил
в порядок бумаги… Пронзительный ветер завывал вокруг дома… Но ничего не слыхал мистер Домби. Он
сидел, погруженный
в свою думу, и дума эта была тяжелее, чем легкая поступь робкой девушки. Однако лицо его обратилось на нее, суровое, мрачное лицо, которому догорающая лампа сообщила какой-то дикий отпечаток. Угрюмый взгляд его принял вопросительное выражение.
В этом же
кабинете, на мягком и тоже истасканном диване, стлали ему и спать; он ненавидел этот
свой кабинет и, кажется, ничего
в нем не делал, а предпочитал
сидеть праздно
в гостиной по целым часам.
Несмотря на те слова и выражения, которые я нарочно отметил курсивом, и на весь тон письма, по которым высокомерный читатель верно составил себе истинное и невыгодное понятие,
в отношении порядочности, о самом штабс-капитане Михайлове, на стоптанных сапогах, о товарище его, который пишет рисурс и имеет такие странные понятия о географии, о бледном друге на эсе (может быть, даже и не без основания вообразив себе эту Наташу с грязными ногтями), и вообще о всем этом праздном грязненьком провинциальном презренном для него круге, штабс-капитан Михайлов с невыразимо грустным наслаждением вспомнил о
своем губернском бледном друге и как он
сиживал, бывало, с ним по вечерам
в беседке и говорил о чувстве, вспомнил о добром товарище-улане, как он сердился и ремизился, когда они, бывало,
в кабинете составляли пульку по копейке, как жена смеялась над ним, — вспомнил о дружбе к себе этих людей (может быть, ему казалось, что было что-то больше со стороны бледного друга): все эти лица с
своей обстановкой мелькнули
в его воображении
в удивительно-сладком, отрадно-розовом цвете, и он, улыбаясь
своим воспоминаниям, дотронулся рукою до кармана,
в котором лежало это милое для него письмо.
Вечером
в этот день доктор зашел к маркизе; она
сидела запершись
в своем кабинете с полковником Степаненко.
Старик Райнер все слушал молча, положив на руки
свою серебристую голову. Кончилась огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума. Рассказчик сел
в сильном волнении и опустил голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали. Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый
кабинет Райнера, а собеседники всё
сидели молча и далеко носились
своими думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским языком...
Он или поклонялся
своему божеству, или
сидел дома,
в кабинете, один, упиваясь блаженством, анализируя, разлагая его на бесконечно малые атомы.
«Удовольствуемся ролью поверенного нескольких гражданских истцов. Все-таки громкий процесс. Можно выдвинуться, конечно, с помощью печати. Надо взять за бока Петухова — пусть трубит», — соображал он с довольной улыбкой,
сидя у камина
в своем кабинете.
Сенатор
в это время, по случаю беспрерывных к нему визитов и представлений,
сидел в кабинете за рабочим столом, раздушенный и напомаженный,
в форменном с камергерскими пуговицами фраке и
в звезде. Ему делал доклад его оглоданный правитель дел, стоя на ногах, что, впрочем, всегда несколько стесняло сенатора, вежливого до нежности с подчиненными, так что он каждый раз просил Звездкина садиться, но тот,
в силу, вероятно,
своих лакейских наклонностей, отнекивался под разными предлогами.
Князь на этот раз был не
в кабинете, а
в своей богато убранной гостиной, и тут же с ним
сидела не первой молодости, должно быть, девица, с лицом осмысленным и вместе с тем чрезвычайно печальным. Одета она была почти
в трауре. Услыхав легкое постукивание небольших каблучков Егора Егорыча, князь приподнял
свой зонтик.
— Приехал я,
в доме у них дым коромыслом, — повествовал старик,
сидя с трубкой
в зубах на диване
своего кабинета, сидевшему перед ним смертельно бледному сыну, — два доктора.
Граф Алексей Андреевич продолжал, между тем, задумчиво
сидеть у письменного стола
в своем мрачном
кабинете. Тени сумерек ложились
в нем гуще, нежели
в зале, но граф, по-видимому, не замечал этого, или же ему нравился начинавший окружать его мрак, так гармонировавший с настроением его духа.
Был вечер 12 сентября 1825 года. Михаил Андреевич Шумский находился
в самом веселом расположении духа,
сидел и покачивался на диване
в своем кабинете, когда его камердинер Иван доложил ему, что из Грузина от графа Аракчеева прибыл нарочный с важными известиями.
У графа
в кабинете сидел в то время грузинский священник. Алексей Андреевич заставил того долго ждать
своего крестника, наконец приказал пригласить его
в кабинет.
Он вошел
в кабинет Алексея Андреевича. Граф был мрачен и суров. Он
сидел за
своим столом, разбирая какие-то бумаги.
— Вот что, Михаил Андреевич, скажу я вам, — начал граф, когда Шумский вошел
в его
кабинет и остановился перед письменным столом, за которым
сидел Аракчеев. — Вам, действительно, здесь трудно найти себе занятие, а без дела жить скучно.
В мире для вас все потеряно, но есть еще место, где вы можете быть полезным, если не ближним, то, по крайней мере, самому себе. Ваша жизнь полна горьких заблуждений; пора бы подумать вам о
своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
С самой искренней досадой
в душе герой мой возвратился опять
в кабинет и там увидел, что доктор не только не спал, но даже
сидел на
своей постели.
Из залы нужно было пройти небольшую приемную, где обыкновенно дожидались просители, и потом уже следовал
кабинет. Отворив тяжелую дубовую дверь, Петр Елисеич был неприятно удивлен: Лука Назарыч
сидел в кресле у
своего письменного стола, а напротив него Палач. Поздоровавшись кивком головы и не подавая руки, старик взглядом указал на стул. Такой прием расхолодил Петра Елисеича сразу, и он почуял что-то недоброе.
Катря стрелой поднялась наверх.
В столовой
сидела одна Нюрочка, — девочка пила
свою утреннюю порцию молока, набивая рот крошками вчерашних сухарей. Она взглянула на горничную и показала головой на
кабинет, где теперь
сидел смешной мужик.
Порою нас заносило вовсе снегом, выла несусветная метель, мы по два дня
сидели в Мурьевской больнице, не посылали даже
в Вознесенск за девять верст за газетами, и долгими вечерами я мерил и мерил
свой кабинет и жадно хотел газет, так жадно, как
в детстве жаждал куперовского «Следопыта».
Было семь часов вечера, Николай Всеволодович
сидел один
в своем кабинете — комнате, им еще прежде излюбленной, высокой, устланной коврами, уставленной несколько тяжелою, старинного фасона мебелью.
— Это дом Герцена. (Позднее я выяснил, что
В.
В. Назаревский ошибся: дом А.И. Герцена был не здесь, а
в Старо-Конюшенном переулке.) Этот сад, который виден из окон, — его сад, и мы
сидим в том самом
кабинете, где он писал
свои статьи.
Увы! он
сидел у себя
в кабинете один, всеми оставленный (ибо прочие либералы тоже
сидели, каждый
в своем углу,
в ожидании возмездия), и тревожно прислушивался, как бы выжидая: вот-вот звякнет
в передней колокольчик.
Гаврила Иванович безумно любил Зиночку, и она так же любила его. Мать же жила как-то
в стороне.
Кабинет Зиночки (у нее был
свой кабинет) примыкал к
кабинету Гаврилы Ивановича, Зиночка постоянно
сидела у отца, спорила с ним, обменивалась впечатлениями, они вместе читали. А Анна Тимофеевна неизменно
сидела в гостиной, болтала с великосветскими гостями и раскладывала пасьянс.
Граф только что сделал
свой утренний туалет и
в изящном халате
сидел за стаканом кофе и газетой
в своем кабинете.
Корнилий Потапович Алфимов
сидел между тем
в своем кабинете, облокотившись обеими руками на стол и опустив на них голову.